«Спартак» не пришёл на похороны Старостина»

Внук Старостина – человек колоссального обаяния. Мы слушаем и понимаем, почему он и был любимцем Николая Петровича. Возможно, это нам кажется – но был, наверняка был.

Впрочем, интересен Михаил Ширинян не только великим родством. Скорее, тем, что в 90-е находился рядом со «Спартаком». Знает миллион секретов, не рассказанных до сих пор.

А мимо таких героев мы не проходим.

– На матчи «Спартака» заглядываете?

– Бываю. Хоть и не на каждой игре.

– Клуб прислал абонемент?

– Нет. Я и не обращался. Один дали на семью – мы Наташе (правнучке Николая Старостина. – Прим. «СЭ») вручили. Главная наша болельщица.

– Были на матче с «Тереком»?

– Нет. Вот старший сын достал билет. На поле не выбегал, сидел на втором ярусе.

– Снова появился плакат с лицом вашего деда – «Он все видит».

– Я заметил! Приятно, что болельщики в такой момент вспомнили про деда.

– Однажды мы Романцева спросили: «Как полагаете, он действительно «все видит»? Отреагировал Олег Иванович сухо: «Не надо мистики…» А вы как думаете?

– Хочется верить – видит! Впервые это полотнище появилось, когда клуб валился. Сейчас совсем другая ситуация. Дань памяти деду в «Спартаке» на высоком уровне. Всей семьей были в музее, директор Алексей Матвеев провел для нас экскурсию.

– Вы же кучу вещей туда передали. Было что-то, с чем расставаться вы или мама категорически отказались?

– В ее квартире много всего осталось. Она, как пожилой человек, все бережет. Например, дедову дубленку.

– Директор Матвеев на нее не претендовал?

– Ха! А куда там дубленку-то вешать? Смешно же!

– Ваша племянница Наташа рассказывала – остались какие-то древние коньки.

– Коньки не видел. Зато помню историю с ними! Было деду 75. Зимой мы катались на Патриарших, недалеко от дома. Он все расспрашивал: «Где катаетесь?» – «На Патриках. Но тебе туда не надо, там молодежь!» – «Я сам решу, что мне надо!»

– Пришел?

– Однажды стою с приятелями, вижу – идет! У нас-то модные, канадские коньки, а у него – странные, с длинными лезвиями. Будто из XIX века. Я даже занервничал: еще не хватало, чтоб сейчас на них бегать начал. А он заложил руки за спину – и полетел по кругу!

– Вот так картина.

– На Патриарших жизнь остановилась. Человек двести замерли и смотрели на деда.

– Узнавали его?

– Возможно. Хотя очки снял. Неудобно в очках-то. Несколько кругов сделал, остановился: «Что-то лед неважный…» – и пошел в деревянную будку. Где все переодевались.

– Бесков мечтал стать генералом. Дед ваш обрадовался звездочке Героя Соцтруда, носил с большим наслаждением.

– Героя получил в 1990-м – и был настолько горд! Врезалось в память, как мы отмечали на даче. Ее только построили в Раздорах, это Рублево-Успенское шоссе. Участок земли помогла получить Наталья Королева, дочка легендарного конструктора космических кораблей.

– Кстати! Как породнились Старостины и Королевы?

– Моя сестра Катя училась с внуком Сергея Павловича. В 31-й английской спецшколе за новым МХАТом. Я тоже эту школу окончил. Королевы всегда жили в Раздорах. А мы построили дачу в 1988-м. Остались фотографии, как отмечают звездочку Героя – еще были живы Петр Петрович, Вера Петровна…

– Даже там дед не выпил?

– Шампанского глоточек сделать мог. Но я помню другое: вся семья Старостиных собиралась у нас на Горького. Братья ждали, пока Николай Петрович выйдет из-за стола и отправится отдыхать. Потому что Андрей, Петр и Александр трезвенниками не были. Но Николая побаивались, при нем старались не пить. Дед сам понимал, что надо куда-то отойти, чтоб все могли взяться за стопки. Быстро уходил в свою комнату. Вот тогда начиналось веселье!

– Звездочка эта сохранилась?

– Конечно. Всё у мамы. Орден Ленина тоже.

– Музей не выпрашивал?

– Не в курсе. Мне кажется, не стоит такие награды в музей отдавать.

– Все вещи остались в квартире у мамы. А в вашей что-то о Николае Петровиче напоминает?

– Много фотографий – дед, «Спартак» 80-х… У меня даже туалет оформлен в красно-белых цветах.

– Говорили, Николай Петрович до последних дней не признавал калькуляторы. Держал счеты.

– Домой их не приносил. Если и остались, то в спартаковском офисе, в Коптельском переулке.

***

– Жил Николай Петрович на улице Горького в пятикомнатной квартире.

– Сейчас на доме мемориальная доска. Но сначала умер дед, через год – мой отец. Мы с сестрой к тому времени съехали, мама осталась одна. Всю жизнь ее окружали близкие мужчины, дом полон, а тут – тишина… Психологически было тяжело находиться в этой квартире, сама предложила: надо избавляться.

– Разменяли?

– Продали. Денег хватило на несколько квартир. Купили в одном доме на Ходынском бульваре.

– Как жалко легендарную квартиру.

– Но она стала пустой! Во всех смыслах! Особенно потрясла смерть отца. Когда внезапно из-за сердечного приступа умирает крепкий, здоровый мужчина, уместить это в голове невозможно. Отец еще успел поставить деду памятник на Ваганьково, он же скульптор. Будете проходить мимо, обратите внимание – сбоку написано: «Константин Ширинян».

– Въехавшие в ту квартиру люди понимали, кто жил до них?

– Это иностранцы. Для них было важнее, что место престижное, пять шагов до Кремля.

– Николай Петрович по той квартире водил гостей: «Вот ванная, я здесь моюсь. Очень скользкая – недавно упал, чуть не сломал ребро. Вот спальня, здесь я сплю…» Тут-то народ и замирал – от вида широченной антикварной кровати.

– Кровать была потрясающая. На ней дед и умер. Интересно, куда ж подевалась? Мебель из дедовской комнаты переехала к маме в новую квартиру. Шкаф, трельяж, книжные полки… Все уцелело. А кровать пропала! Я жил с дедом в одной комнате – и у меня была точно такая же кровать. Только поуже.

– Долго жили?

– До женитьбы. В столовой был огромный стол – за ним дед сидел с Александром Вайнштейном, работали над книжкой «Футбол сквозь годы».

– Вайнштейна поразило – договорились о первой встрече на 14-00. Опоздал на три минуты, поднимается на лифте – дверь открыта.

– Дед был невероятно пунктуальный, это правда! Был я где-то за границей со «Спартаком». Отъезд из гостиницы в два часа. Команда сидит в автобусе, я ковыряюсь на ресепшене. Как переводчик закрываю все счета. Что-то наши сперли из мини-бара. Выхожу на улицу – автобуса нет!

– Беда.

– Растерянно оглядываюсь – вижу, Сашка Хаджи угорает надо мной. Его специально оставили. «Саш, куда автобус-то делся?» – «А ты опоздал! Дед сказал, ждать не будем…» Характерная для него история. Сам не опаздывал ни на минуту. Аккуратист.

– Мы так и думали.

– Я ложусь спать – если плохо сложил штаны или майку, дед растрясет: «Ты что себе позволяешь?!» Хотя мне с утра в школу. Теперь сам своих детей шпыняю.

– Как Николай Петрович вас называл?

– Когда был в хорошем настроении – «голубчик». Если поднимал среди ночи из-за штанов – «Миша». Дед был строг, но, как ни банально прозвучит, чрезвычайно справедлив.

– Мат от него хоть раз слышали?

– Во время матча мог ввернуть крепкое словцо. Но обычно ограничивался фразой: «У-у, нечистая сила окаянная!» Самое страшное ругательство для деда.

– Почерк у Николая Петровича был удивительный, почти вертикальный. Каждая буковка четко выписана.

– Вы видели его автограф, да? Каллиграфический почерк! Выводил каждую закорючку – это с молодости пошло. Еще и над буквой «т» черточку поставит. Представьте, сколько раз за день ему приходилось расписываться. Все ведомости и платежки заполнял.

– Как-то один из нас подошел к Старостину за автографом. На том снимке уже расписались покойные братья – Андрей и Петр. Казалось, Николай Петрович растрогается – но он подмахнул равнодушно.

– Дед был не сентиментальный человек. Все чувства держал при себе. Может, в глубине души и переживал! Но показать на людях – никогда. Я же помню похороны своей бабушки…

– Это начало 70-х?

– 1971 год. Мне двенадцать лет. У деда – ни слезинки! Тогда на Ваганьковском все плакали, а он даже надгробную речь сказал. Голос не дрогнул. В 90-е вдруг выдал: «Сегодня мне впервые приснилась покойная жена. Это лучший день за последние годы». Жену любил без памяти.

– На похоронах братьев – тоже ни слезинки?

– Абсолютно. Никакого проявления чувств.

– Кажется, Андрей Петрович умер неожиданно.

– Да. Стоял в ванной, брился – и упал. Инсульт. Отвезли в больницу, но в сознание уже не пришел. Его супруга Ольга Николаевна до преклонных лет выходила на сцену в театре «Ромэн». Дочка жива, с журналистами не общается. Дала зарок – никаких интервью.

– Ни разу Николай Петрович не был близок ко второму браку?

– Что вы, даже мыслей не возникало! Бабушки не стало – Николаю Петровичу исполнилось 69 лет. Куда жениться-то?

***

– Помните, как впервые поехали со «Спартаком» в роли переводчика?

– Южная Корея! С 1989-го четыре года подряд возил туда команду. Там были знакомые, они и приглашали «Спартак». А связи у меня вот откуда – в 1986-м Колосков инспектировал подготовку к Олимпиаде в Сеуле, я его сопровождал. Блаттер нас отправил прямо из Швейцарии. Сидели в этой Корее недели три.

– Принимали на высшем уровне?

– Разумеется. С собой захватил единственный костюм – тот, в котором женился. А Колосков импозантный мужчина, этому факту поразился: «Миша, мы здесь надолго. Нельзя в одном костюме!» Выход он нашел.

– Какой же?

– Блаттер нам выдал суточные – по сто долларов в день на человека. Я получил больше двух тысяч долларов. Сумасшедшие деньги по тем временам. Держу в руках, не пойму, что с ними делать. Спрашиваю Колоскова: «Их, наверное, надо куда-то сдать?» – «Оставляй себе и ни о чем не думай…» В Корее вспомнил – бери, говорит, деньги, пойдем тебе костюм выбирать. Рядом с отелем были частные ателье.

– На заказ шили?

– Да. Жаль, быстро вырос из этого костюма, раздался вширь. А когда в первый раз повез «Спартак», приключилась история с видеомагнитофонами. Тут важно понимать, что тогда Романцев еще зависел от Старостина, во всем слушался. Со сборной Южной Кореи должны были провести две игры. Вся связь шла через меня – как раз в поездке с Колосковым познакомился с президентом корейской федерации футбола.

– Как сыграли?

– В первом матче разнесли корейцев. Кажется, 4:0. Олимпийский стадион Сеула – битком! Накануне второго президент федерации подходит ко мне: «Миша, для поднятия нашего уровня футбола надо бы хоть вничью сыграть. Матч-то товарищеский. Разведай почву у своих».

– Хитрый какой.

– Мне что? Иду разведывать. В голову не пришло что-то с корейцев просить. Явился к деду, докладываю: корейцы просят помочь. Обещают нас каждый год приглашать, принимать. Нужна ничья. Дед был возмущен!

– Как формулировал?

– «Да ты что! Зачем мы сюда приехали? Им самим надо опыта набираться! Пусть смотрят и учатся!» – «Они переживают, что полный стадион – и такой позор». Нет, говорит, в такие игры «Спартак» не играет.

Поплелся я к корейцам: «Будет все по-честному…» Президент задумался: может, вас чем-то завлечь? Решился: «Если ничья – каждому члену вашей делегации вручаем по видеомагнитофону». Для Союза это было в диковинку, а для Кореи – в порядке вещей. Снова бегом к деду. А тот знать не знал, что такое видеомагнитофон!

– Вы серьезно?

– Спросил меня: «А что это такое?» – «Устройство, которое само показывает. Футболисты будут в восторге». Дед покосился недоверчиво: «Что, настолько ценная вещь?» – «Еще бы!» После паузы произнес: «Пока ответ не давай. Я потолкую с Романцевым».

– А дальше?

– Вечером зовет: «Поговорил я с Романцевым. Решили – предложение заслуживает интереса. Передай корейцам – все будет в порядке». Но мне-то дед не сказал, что футболистам до игры решили ничего не объявлять!

– Почему?

– А мало ли, как матч сложится? Рассказать раньше времени – расслабятся, корейцы нас вообще прибьют. Начинается игра, все как прежде – в одни ворота. 1:0, 2:0… Для Кореи – без шансов! А мы сидим в ложе – президент федерации, Старостин, Романцев и я. До конца остается минут пятнадцать – вижу, дед уже начал нервничать! Ерзать! Ситуация такая, что рискуем остаться без бонусов.

– Как быть?

– Поворачивается к Романцеву: «Олег, я же тебе сказал – в перерыве их предупреди!» Тут Романцев выдает: «Николай Петрович, я не стал». Дед на меня натыкается глазами: «Беги к Черчесову, пусть крикнет ребятам…»

Кругом кордоны, охрана. Не представляю, как прорвался к полю. Ору: «Стас, нужна ничья!» Тот оборачивается: «Чего-о-о?!» – «Передай ребятам – надо сыграть вничью». Наверное, про магнитофоны тоже вплел в эту речь – потому что на поле сразу все переменилось.

– Хватило времени на ничью?

– Вижу – наши расступаются. Но в свои-то загонять не будешь. А корейцы не могут забить, несчастные… Еле-еле один затолкали. Тут же Генка Морозов кого-то косит – пенальти! Корейцы лупят мимо ворот. Мы на трибуне за головы держимся. Корейский президент смеется: «Я вижу, вы сделали все, что могли. Не волнуйтесь, видеомагнитофоны будут!» Но если нашим сказали, что ничья нужна – они выложатся. На последних секундах пропустили второй. 2:2. Уже стадион все понял, хохотал.

– Не обманули с магнитофонами?

– Всем торжественно вручили. У меня этот «Дэу» долго стоял.

– Николай Петрович освоил?

– Он свой магнитофон тут же моей сестре передарил. Ему-то зачем? Фильмы не смотрел. Приходил с работы вечером, мама накрывала на стол. Дед разворачивал «Правду» или «Известия». Потом включал программу «Время», и все. Говорил: «Я устал, иду к себе». В этот момент начинались бесконечные звонки – кто квартиру просил, кто машину. А мы в освободившейся столовой врубали

***

– Какую должность занимали вы в «Спартаке»?

– В клубе никогда не работал. Помогал в зарубежных поездках, с организацией турниров. Корея, Германия, Америка…

– Сколько на этом зарабатывал «Спартак»?

– В Германии – десять тысяч марок. Уезжали зимой на месяц – и катались по стране, играли 5-6 турнирчиков в залах. Призовые дед делил между всеми членами делегации. А прежде надо было привозить и сдавать в Спорткомитет под расписку. В Бремене я познакомился с Вилли Лемке, генеральным менеджером «Вердера». Сейчас в ООН отвечает за спорт.

– Вот это карьера.

– Недавно в Нью-Йорке встретил его посреди Таймс-сквер! Он обомлел: «Миша, ты?!» Мы так дружили, что я с женой приезжал в Бремен, у него останавливался. Продажей Володи Бесчастных в «Вердер» тоже я занимался.

– Как это было?

– Отто Рехагель приметил его на одном из зимних турниров в Германии. Пригласил на просмотр. Меня с Володькой отправили в Бремен. Через неделю Лемке сказал: «Мы готовы заключить контракт. Даем миллион долларов».

– «Спартак» даже не торговался?

– Нет. Миллион в то время – громадная сумма. Да и не умели мы тогда торговаться. Подписывали контракт в Бремене. От «Спартака» присутствовали Романцев, дед, ну и я – как переводчик.

– Что Лемке рассказывал про Бесчастных?

– Рехагель любил Володьку, как сына. А тот молодой, с советским менталитетом, еще не знающий цену деньгам. С первой зарплаты купил дорогущий автомобиль, со второй – шикарную шубу жене. Для немцев это было дико. Лемке позвонил мне: «Объясни Володе – у нас так не принято. Нельзя сорить деньгами…» После ухода Рехагеля Бесчастных сидел на скамейке, затем в испанский «Расинг» перебрался.

А «Спартак» на трансферах футболистов начал зарабатывать хорошие деньги. Как делили их, не знаю. В финансовые дела никогда не лез. Поверьте, сколько я выездов организовал «Спартаку» – себе не брал ни копейки. Старался для команды, но в первую очередь – для деда. Хотя все агенты говорили: «Миш, давай напишем такую-то цифру, а на самом деле будет другая…» Нет-нет, отвечаю. Не дай Бог еще узнает кто-то!

– Дед как отреагировал бы?

– Да со свету сжил бы. У меня бы язык не повернулся сказать ему: «Дед, они платят двенадцать. Но мы напишем – десять. Две тысячи с тобой поделим…» Сейчас думаю – какой же я был наивный дурак!

– Как в первый раз вам это предложили?

– Все агенты и менеджеры – такие жуки! Пожалуй, кроме Лемке. Остальные что-то мутили, даже англичане. Сами хотели заработать, это понятно. Один голландец, Рууд Бонвид, все время говорил: «Давай, Михаил, сделаем вот так». Я отнекивался. Или Серж Левин в Америке – не знаю, жив ли…

– Давно умер. Левин – фигура легендарная. Что просил?

– Поехали мы в Штаты. Играли в Миннеаполисе, Лос-Анджелесе и Сан-Диего. Улетали из Нью-Йорка. Так в аэропорту Кеннеди впился в деда, как клещ: «Николай Петрович, я на вашей поездке маловато заработал, ну давайте поделимся…»

– Что Старостин?

– Отшил жестко! «Это, Серж, ваши проблемы. Мы сделали все, что было оговорено!» У деда не имело смысла что-то выторговывать.

***

– Это Николай Петрович вам предложил организовывать поездки для «Спартака»?

– Да. Я работал в отделе «Совинтерспорта», занимался всем на свете. Перед Олимпиадой-1988 месяц колесил по Европе на автобусе с баскетбольной сборной Гомельского, например. Как-то деду говорю – что ж я «Спартаку» не помогаю? Могу же, все-таки родная команда! Он поддержал: «Давай…»

– Чем запомнилось путешествие с баскетболистами?

– В автобусе кто-то из игроков подошел к Гомельскому с порнокассетой в руке: «Ехать несколько часов. Можно?» Он махнул рукой: «Да пожалуйста». Игрок кивнул в сторону руководителя делегации, тот был из КГБ: «Не скажет?» Александр Яковлевич величаво: «Ничего, я с ним договорюсь». Всю дорогу смотрели порнуху! Я был поражен, что Гомельский разрешил.

– Тоже смотрел?

– Нет, он в первом ряду сидел – а телевизор висел над вторым. Не пересаживаться ж. Но раз сборная в Сеуле взяла золото – метод действует!

– Такие поездки полны бытовых ЧП.

– Один защитник «Спартака» в универмаге попался – спер какую-то мелочь. Мы с Сашей Хаджи кинулись в полицейский участок вызволять. Заходим – сидит, бедолага, плачет. Вступаем в переговоры с главным полицейским. Тому смешно: «Я все понимаю, кроме одного. У человека в кармане пять тысяч – а он украл на десять марок. Объясните мне!»

– Объяснили?

– Говорим – психология советского человека. Слава богу, отпустили. Мы умоляли – чтоб только в прессу все это не попало.

– Самый тяжелый по характеру игрок «Спартака» второй половины 80-х?

– Витю Пасулько в команде недолюбливали. Ершистый, вечные подколки. Если у Илюши Цымбаларя шутки добрые, то у Пасулько – злые. Два совсем разных одессита Дима Хлестов всегда был на отшибе. Ребята к нему относились снисходительно, считали недалеким. Стас Черчесов тоже держался в стороне, но по другой причине.

– Он же крепче кваса ничего не пил.

– Не только поэтому. Черчесов – вратарь, а это особое состояние души. Иногда в поездках меня с ним селили. Не назвал бы Стаса замкнутым. Он ироничный, но немногословный, очень серьезно относился к работе, на тренировках никаких поблажек себе не давал. Человек со стержнем.

– О какой зарубежной поездке вспоминаете с содроганием?

– Гана!

– Туда-то как занесло?

– По линии «Совинтерспорта». Поехали с Михаилом Полишкисом, завкафедрой футбола института физкультуры, поднимать футбол. Власть в Гане менялась раз в три месяца. Все время военные перевороты. Спорткомитет подписывал контракт с каким-то генералом, прилетаем – а парадом командует уже полковник Роллингс. При этом нищета дичайшая! Нам говорят: «Отправляем вас в город Кумаси, сборная там». Сто километров от Аккры. Приезжаем – видим хижины на берегу Индийского океана. Вот тогда я в последний раз в жизни плакал. Именно там!

– Почему?

– Жара испепеляет, о кондиционерах в Гане и не слышали. У каждого своя хибара. Окошко да кровать под балдахином. Местные предупредили: ночью обязательно под ним спать! Как-то задремал в липком поту, через полчаса просыпаюсь от шороха. Включаю лампочку – дай-ка, думаю, отброшу балдахин. Не представляете, что увидел!

– Вы нас пугаете.

– Все стены, пол, потолок в здоровенных ящерицах – размером с кошку! Как же они называются… Игуаны, кажется. Стало понятно, почему надо накрываться обязательно. Эти твари прямо в кровать лезут! Кормили вообще черт-те чем. Вареное яйцо – раз в неделю, по воскресеньям.

– В остальное время?

– Фу-фу и ке-ке. Какая-то омерзительная национальная каша – шесть дней в неделю. Не понять, что в ней намешано.

– Тут заплачешь.

– Вот в первый вечер, когда проснулся и увидел себя в окружении ящериц, расплакался. Лежал, утирал слезы: «Господи, зачем сюда приехал?! Какой же я идиот!» Но раз ввязался – приходилось работать! Полишкис постарше, занимался теоретическими заданиями. На поле все упражнения показывал я. Одна была отрада – на выходные возили в советское посольство, в Аккру. Там могли поесть по-человечески, выспаться в нормальных условиях. А как мы бежали из этой Ганы?

– Хоть не в женском платье, как Керенский?

– Нет. Но на неделю раньше срока. Уже Полишкис в посольстве не выдержал: «В Кумаси не вернемся. Или наши трупы оттуда будете вывозить». Причем за гроши работали! С деньгами-то этими тоже история вышла…

– Что за история?

– Должны были рассчитаться местной валютой. Мне выдают пачку – я перевожу в Москву и сдаю в Спорткомитет. Самолет раз в неделю.

– Прямой рейс?

– Да, Москва – Аккра. Прибегаем в аэропорт, посольские кричат: «Есть два места?». Самолет битком, нас кое-как посадили. Но без багажа.

– Почему?

– Перегружен был самолет. Мы бросили чемоданы в аэропорту, успели договориться, чтоб следующим рейсом прислали.

– Неделю спустя?

– Ну да. В Москве доходит – деньги-то оставил в сумке! Сверху, только молнию расстегни!

– Какой конфуз.

– А пачка здоровенная – в пересчете на доллары, думаю, тысяч десять. Что делать? Поплелся в Спорткомитет, в отделе, где сдают деньги и пишут отчеты о поездке, суровая женщина пригрозила: «Будете компенсировать в десятикратном размере!»

– Ого.

– Через неделю без всякой надежды еду в Шереметьево встречать свою сумку. Открываю – пачка на месте! Никто не посмел открыть!

– Ваша жизнь полна испытаний.

– А в Индонезии меня макака укусила. До сих пор шрам остался, вот смотрите…

– Убедительный.

– Отправились в парк обезьян – кормить макак. Очень увлекательное занятие. Мои орешки закончились, спросил: «Ребята, у кого есть еще?» Мне кинули, схватил на лету – а сзади на меня обезьяна прыгнула. Вцепилась зубами в палец, выдернула пакетик и удрала.

– А вы?

– Ору от боли. Кровища брызжет. Местные говорят: «Срочно к шаману».

– Это выход.

– Приезжаем. Женщина с длинными волосами, перед ней корыто: «Засунь руку, сейчас тебя вылечу…» Но я здоровьем рисковать не стал. Грязь кругом. Еще неизвестно, что в корыте намешано. Повезли в медпункт, в соседнюю деревню. Там новое удивление! Выскакивают два чистеньких санитара, укладывают на кушетку, сразу укол от столбняка. У макаки зубы грязные, жрут, что попало. Зашили тут же. Потом десять дней антибиотики пил.

***

– Геннадий Перепаденко вспоминал случай: «На турнире в Германии Старостин побежал вокруг поля. Вдруг упал. Мы испугались. А он отжиматься начал!»

– В Германии бегать не мог, потому что играли мы исключительно в залах. Это произошло в Корее. Была у деда привычка – за час до игры, приезжая с командой на стадион, обходил по периметру поле. Время от времени ускорялся. Совершал короткие пробежки, высоко поднимая колени.

– В брюках, пиджаке, галстуке?

– Да. Это его не смущало. Благодаря турнирам мы всю Германию объехали на автобусе. Как только рассаживались, дед брал микрофон: «Ребята, чтоб по дороге не скучали, я вас культурно пообогащаю». И читал наизусть «Бородино», «Мцыри», «Руслана и Людмилу», «Евгения Онегина»… По два-три часа, без пауз. В 90 лет!

– Фантастика.

– При нем в автобусе никто бы не рискнул врубить порнографию. Дед рассказывал мне: «Единственное, что дозволялось на Лубянке – книги из тюремной библиотеки. Вот и читал сутки напролет, учил стихи». Больше всего любил Пушкина и Лермонтова. Память была феноменальная. Еще трехзначные числа в уме перемножал. Уверял: «Это у меня профессиональное». Он же окончил коммерческое училище, по образованию – финансист.

– Вам никогда не хотелось взглянуть на дело Старостиных?

– Была такая мысль. В конце 90-х подавали с мамой запрос в архив. Нам сказали, что получить бумаги можно через десять лет после смерти человека. Постепенно тема сошла на нет. Что смотреть-то? Кто на деда доносы строчил?

– В том числе.

– Зачем портить мнение об уважаемых людях? О братьях Знаменских, например. Они могли написать все это под давлением. Мы же знаем, как в те годы добывались показания.

– У вас есть ответ на вопрос: почему Старостиных не расстреляли?

– Дед говорил: «Мы были уверены, что живыми из подвалов Лубянки не выйдем. Благодарили Бога, когда услышали на суде: «Десять лет лагерей». Восприняли, как оправдательный приговор. Скорее всего, огромная популярность «Спартака» дала нам индульгенцию…» Поначалу следователи напирали на то, что Старостины готовили покушение на Сталина и членов политбюро во время парада спортсменов на Красной площади в 1937 году. Статья «расстрельная». Но версия эта быстро рассыпалась и вообще исчезла из обвинения. В итоге срок дали за хищение вагона мануфактуры.

– Был вагон-то?

– Честно, не знаю. Про вагон я не спрашивал. А вот слухи, будто Старостины мечтали о приходе немцев в Москву, – полная чушь! Только недруги могут такое говорить! По словам деда, на рабочей Олимпиаде в Антверпене в 1937-м он обронил, мол, как же хорошо здесь все организовано, нам бы так. Тут же донесли. Потом эту фразу ему припомнили.

– Что про тюрьму рассказывал?

– «Самое жуткое – пытка бессонницей. Загоняли в тесную камеру, зажигали лампу над головой, не давали спать. Три-четыре дня в таком состоянии – и подпишешь, что угодно». После этого у деда начались проблемы со слухом и вестибулярным аппаратом, часто кружилась голова.

Единственный из Старостиных, кто ничего не подписал, – младший, Петр Петрович. Ни-че-го! Братья наладили связь в тюрьме, через конвойных, которые болели за «Спартак», передавали записки: «Петя, сознайся в какой-нибудь чепухе. Лишь бы поскорее довести дело до суда и выбраться отсюда…» Но он был непреклонен.

– Братья поражались его стойкости?

– Еще бы! Годы спустя постоянно вспоминали. Хотя по большому счету это ни на что не повлияло. Все равно получил десять лет – как и остальные.

– В лагере Петру Петровичу отбили легкие?

– Да. Там же ноги обморозил, что привело к эндартерииту. В 1986-м ампутировали правую ногу, а за полгода до смерти – левую.

– В книге Николая Петровича «Футбол сквозь годы» описан эпизод: «Ежедневно в Ухтлаге умирало не меньше сорока человек. Тела свозились в морг. Черт меня дернул туда пойти. Я увидел горы голых трупов, которые пожирали сотни крыс».

– Ни мне, ни маме о таких ужасах не рассказывал. Вспоминал только хорошее. Его уважали и уголовники, и конвоиры, и начальники лагерей. Во всем помогали, на пересылках устраивали встречи с братьями. Освобождали от тяжелых работ, позволяли играть в футбол. В Комсомольске-на-Амуре назначили тренером, дали послабляющий режим.

– Приписали к оркестру, чтоб освободить от лесоповала.

– Где вы это вычитали? Не было такого. Деду медведь на ухо наступил – ни голоса, ни слуха. Любил русские романсы, но напевал всё на один мотив. Какой уж оркестр… Чтоб не попасть на лесоповал, его специально состарили на четыре года. С тех пор вместо 1902-го в графе дата рождения появился 1898-й.

– Была другая версия – Николай Петрович скинул пару лет, чтоб не призвали на фронт во время Первой мировой.

– Впервые слышу. Дед родился в 1902-м, это абсолютно точно. Но после лагеря во всех документах, включая загранпаспорт, был указан 1898-й. Хотите историю?

– Конечно.

– В 1993-м прилетели со «Спартаком» в Нью-Йорк. Таможенник взял паспорт деда, увидел дату рождения, глаза расширились. Несколько раз переспросил: «Тут правильно написано? Мистеру девяносто пять лет?!» Развивать лагерную тему я не стал.

– Трезво.

– Кивнул: «Да-да, девяносто пять. Мистер, между прочим, руководитель футбольного клуба!» Тот покачал головой: «Невероятно…»

***

– С возрастом Николая Петровича разобрались. Легенда номер два. Будто спартаковец Сергей Сальников – его внебрачный сын.

– Я, конечно, свечку не держал, но не верю, что дед мог где-то загулять. Не склонен был к этому. Над слухами посмеивался: «Сало-то моим сыном считают».

– Портретное сходство удивительное.

– Отсюда и разговоры. К тому же Сальникову он покровительствовал – таким любимцем в «Спартаке» позже стал Черенков. Называл Федю «божий человек». Мы, кстати, с Черенковым ровесники, вместе за юношескую команду «Спартака» играли. В 1977-м летали в Индонезию и Сингапур. Потом через «Совинтерспорт» отправлял его с Родионовым за границу. В «Ред Стар», команду французского коммуниста.

– Там-то намучались, когда Черенков чудить начал.

– Это случилось не при мне. Вот про первый приступ могу рассказать, был в 1984-м в Тбилиси перед матчем с «Андерлехтом». Все видел своими глазами. Встретил в Москве судей, английскую бригаду. Отвез в Тбилиси, расселил. Сам двинул в гостиницу «Иверия», где жил «Спартак».

– Что обнаружили?

– До матча – сутки. Смотрю, все ходят какие-то пришибленные. Спрашиваю: что стряслось-то? «Федя умом тронулся…»

– Доктор Орджоникидзе недавно рассказывал про те дни – Черенков кричал пророческие вещи: «Советский Союз рухнет, будет много крови!»

– Знаю, с чего все началось – команда ужинает, он сидит, к тарелке не притрагивается. Родионов спрашивает: «Федя, что с тобой?» Тут-то и выдал: «Меня хотят отравить…»

– Вот это да.

– Бесков дал команду: всю еду проверить! Может, в самом деле что-то не так? Но Федор еще о чем-то заговорил, стало ясно – крыша поехала.

– В юности проявлений не было?

– Ни малейших. Хороший, добрый парень. За нашу команду на первенство Москвы по восемь мячей за игру забивал, по десять… Настоящая звездочка! Кто-то потом говорил: «Может, на Федю такое впечатление Сингапур произвел, что немного тронулся?» Мы-то – мальчишки, думали, краше Советского Союза ничего нет. Едем в трущобы. А тут смотрим в иллюминатор: что за небоскребы?! Какой-то фантастический город! Сингапур! Федя тоже был в шоке.

– Вы упомянули, что судей встречали в Москве. Что-то удивило?

– Больше «Андерлехт» удивил. Мы с Хаджи опекали бельгийцев. Придумывали, чтоб им скучно не было.

– С девчонками знакомили?

– Ну да.

– Ах, как интересно.

– С «Андерлехтом» прилетел знаменитый велогонщик Эдди Меркс. Не знаю, каким боком, но был при команде. Может, как болельщик. Заселили в гостиницу «Космос». Вечером подходят: «Куда б в Москве сходить?» А Хаджи все места знал. Профессор! Повезли Меркса, генерального менеджера «Андерлехта» и еще кого-то из руководителей в «хаммеровский» центр. Там девчонок полно, на все вкусы.

– Романтика.

– С какими-то подружились, время ехать к этим девчатам на квартиру. Тут мы вклинились: «Не можем гостей бросить!» Девушки переглянулись – ну ладно, давайте с нами. Будете сидеть на кухне. Девчата сразу выставили на стол черную икру, французский коньяк…

– Круто.

– 1984 год! Мы сидим с Хаджи, ни к чему не прикасаемся. Нам говорят: «Ребята, вы тоже угощайтесь!» – «Нет-нет, спасибо…» Дождались, когда бельгийцы свои дела закончили, – и отвезли их обратно в отель.

***

– Слышали мы историю. Проиграл «Спартак» турнир за границей, премиальные уплыли. В раздевалке Старостин извлек записную книжку, ручку и вздохнул: «Костюм вельветовый внуку Мишке – вычеркиваю!»

– Был костюм-то! Шикарный, голубой. Может, из этой поездки привез, может, из другой. Я долго в нем щеголял. Пока не залил на банкете красным вином.

– Обидно. Что еще привозил Николай Петрович?

– Мальчишкой я просил разборных солдатиков. В Союзе это был страшный дефицит. Когда подрос, переключился на пластинки. Писал список: «Роллинг Стоунз», «Пинк Флойд», Элтон Джон…» Дед в этой музыке ничего не смыслил, выбирать альбомы ему помогали Гаврилов и Дасаев. Главные спартаковские меломаны.

– Есть у стариков милые причуды. Какие были у Николая Петровича?

– Не знаю, причуда ли это… Он был фанат чистоты и порядка. До последних дней сам убирал квартиру, протирал тряпочкой пыль. Ненавидел грязную обувь. Однажды заехал к нам Слава Зинченко, спартаковский сапожник. Пока пил чай в столовой, дед прокрался в коридор, взял щетку, гуталин и начал чистить его ботинки. Тот увидел, челюсть отвисла: «Николай Петрович, что вы делаете?!» Дед усмехнулся: «Что ж ты, сапожник, разгуливаешь в грязных башмаках?!»

– Он же в лагерях чифирить привык?

– Да просто крепкий чай любил. Это был целый ритуал. Мама в столовую приносила два чайника. Большой – с кипятком, маленький – для заварки. Дед ее не жалел, засыпал несколько ложек. Гостям всегда разливал сам. Мог часами гонять чаи с печеньем, сушками или пряниками… Врачей не признавал вообще, за всю жизнь не выпил ни одной таблетки.

– Как лечился?

– Да простуда к нему и не липла. Даже не помню, чтоб дед хоть раз оформил больничный, не пошел на работу. Если поднималась температура, налегал на чай с малиной. Когда раскалывалась голова, говорил дочери: «Ляль, пойду пройдусь». Он обожал ходить пешком. Было два любимых маршрута – от дома по Тверскому бульвару до Никитских ворот и обратно. Либо до Маяковки.

– Бродил в одиночестве?

– Не всегда. Чаще с Андреем Петровичем, который жил на Беговой, или со спартаковским селекционером Валентином Покровским. Тот деда боготворил, был при нем как Санчо Пансо у Дон Кихота.

– Недавно Романцев порадовал воспоминанием: «Черенкова положили в больницу. Сидели с Николаем Петровичем в кабинете, вдруг распахнулась дверь, на пороге Покровский: «Смотрите, кого я привел. Черенков!» Старостин всплеснул руками: «Федор, наконец-то! Как здоровье?» Тот отвечает: «Я – не Федор. Просто похож. Приехал в Москву на конкурс двойников». Николай Петрович встал, протер очки и произнес: «Покровский, если б проводили конкурс м…ков, ты бы занял первое место».

– История в духе Валентина Ивановича. В «Спартаке» многие над ним посмеивались. Дядечка забавный, с придурью, но добрый, безобидный. Дед ценил его преданность. Взял в штат команды, за игроками посылал. После смерти деда Покровского почти сразу убрали из клуба.

***

– В последние годы дед сдал сильно?

– Да. Вот тогда Романцев стал набирать вес. Есауленко развернулся. Прихватили «Спартак». Дед не очень-то разбирался в людях. Старался относиться ко всем положительно, видел только хорошее. В какой-то момент в «Спартаке» Есауленко начал свои дела крутить, на Романцева влиял. Попал Олег Иванович в эти сети. Чем Есауленко так завлек? Нам-то казалось, один его вид обо всем говорил. Мы с Хаджи внушали: «Дед, держать бы этого деятеля подальше от команды…» К сожалению, не смогли повлиять.

– Что за человек Есауленко?

– Скользкий тип. Помню, еще при жизни деда я предложил товарищу заняться продажей футболистов за границу – связи-то были. Договорился с Цымбаларем и Никифоровым, что найду им команду в Европе. Когда об этом прознал Есауленко, вызвал в клуб. Прищурился: «Если твой друг сунется в это дело, пожалеет». Я спросил: «Гриша, ты мне угрожаешь?»

– А он?

– Усмехнулся: «Тебе, Миша, угрожать не могу. А напарнику передай…» Мы понимали – от Есауленко можно ждать что угодно. Идея с трансферами сразу заглохла.

– Говорят, к концу жизни Старостин разочаровался в Романцеве.

– Не как в тренере. Речь исключительно о человеческих качествах. Понял, что не так уж тот идеален. Особенно возмутила деда история с отставкой Юрия Шляпина в 1993-м.

– Первого президента «Спартака».

– Совершенно верно. Романцев подговорил игроков, те выступили на собрании против Юрия Александровича – и его убрали. Президентом клуба стал Олег Иванович. Провернули комбинацию без ведома Старостина, которого даже не позвали на собрание. Сам Шляпин тоже узнал обо всем постфактум. Дед негодовал: «Так не поступают! Это не по-человечески…» Но изменить ситуацию было уже не в его силах.

– Кто в клубе распорядился пересадить Старостина с BMW на «Жигули»?

– Лариса Нечаева. Женщина-то была неплохая. Уверяла, что произошла накладка, говорила мне: «Я и не знала, что на этой машине Николая Петровича возят».

– Ему было тяжело в «Жигулях», коленки еле гнулись. Долго усаживался.

– Конечно, было неудобно! Это вызвало всеобщее возмущение. Через неделю BMW вернули. Водитель – Толя Ильин, молодой мужик, смерть деда не пережил. Через месяц умер.

– Какими были последние дни Николая Петровича?

– За неделю до смерти к нам домой пришел доктор Васильков, дед был совсем уж плох. У кровати устроили консилиум – видно же, человек уходит! Решили – срочно в больницу. Там поставили капельницу, еще что-то…

– Умер в больнице?

– Нет. Через три дня прошептал: «Хочу домой». Врач сказал: «Забирайте. Мы сделали все, что могли. Мне кажется, у него рак. Это в сорок лет сгораешь за месяц, а у стариков протекает иначе. Медленно-медленно. Дед был счастлив, когда очутился дома. Первым делом уселся за письменный стол. Но силы таяли, угасал на глазах. Его уложили. Последние два дня не вставал.

– Вычитали в интервью вашей мамы, что Николай Петрович собрал родных возле кровати, спокойно произнес: «Смотрите, как умирает Старостин» – и закрыл глаза.

– Корреспондент что-то напутал, не было такого. Дед уже еле говорил, в руке сжимал резиновую игрушку. Она пищала – и мама бежала к кровати. Как-то завозилась на кухне, услышала этот звук. Подлетела, а он укорил: «Ляля, куда ты уходишь? Не видишь, отец умирает?»

– Все понимал?

– Конечно. Скончался ночью, во сне. Мама все это время держала его за руку. Знаете, что самое удивительное?

– Что?

– Команда не пришла на похороны! В день смерти деда «Спартак», который тренировал уже Ярцев, находился в Москве, а потом улетел на сборы. Сдвигать сроки, менять билеты в клубе не посчитали нужным. На панихиде в манеже народ поражался: «Где команда?» Некрасиво получилось.

– Валерия Бескова делилась с нами переживаниями: «Как идет по центральной аллее Ваганькова уборочная машина, весь мусор из-под щеток летит на нашу ограду». Старостин похоронен рядом. Тоже мучаетесь?

– Что ж поделать, если на центральной аллее положили? Мама постоянно ездит убираться. Еще болельщики «Спартака» регулярно цветы кладут.

– Значит, мама в смысле физподготовки – в Николая Петровича? 84 года – а бодра?

– Тьфу-тьфу! Дай Бог здоровья. Страшно переживает за «Спартак»! Так заводится, что убегает из комнаты. Заглядывает: выигрывают, нет? Если выигрывают – садится и смотрит до конца.

***

– Как Николай Петрович относился к вашему увлечению преферансом?

– Не одобрял. Ворчал: «В дядьку своего пошел, Андрея Петровича…» Тот любил карты, был завсегдатаем ипподрома, где компанию ему часто составлял Михаил Яншин, знаменитый артист и спартаковский болельщик. А дед, как и мой отец, к азартным играм были равнодушны.

– Вы с Андреем Петровичем на бега заглядывали?

– Не довелось. Я еще был мальчишкой. Ипподром и букмекерские конторы – не моя тема. Не забирает меня это. То ли дело преферанс, покер, рулетка…

– Даже побеждали в турнирах.

– По преферансу. В одном участвовали представители клуба «Что? Где? Когда?», в другом – солидные бизнесмены из мира рекламы. Я тогда как раз работал финансовым директором в рекламном агентстве.

– Хорошие призовые?

– Ставка – по доллару за вист. За вечер можно выиграть около десяти тысяч долларов.

– Бывало и больше?

– Мой личный рекорд – 35 тысяч долларов в московском казино. Выпал джек-пот на игровом автомате. Просто повезло. Там, как и в рулетке, все построено на удаче. Покер – это чистая математика, процент вероятности прихода комбинаций просчитывается. А вот в преферансе, где не все от карты зависит, нужно думать.

– От игрока до игромана тонкая грань.

– Главное – вовремя остановиться. А то некоторые выходят из казино в одних трусах. Закладывают квартиры, машины… Но я никогда не терял контроль над собой.

– На ваших глазах люди проигрывали колоссальные суммы?

– Помните Владимира Жечкова?

– Бывший медиамагнат и певец.

– Да. Прославился песней «Как упоительны в России вечера». Когда-то у него было столько денег, что не знал, куда девать. Подсел на казино. Однажды при мне в Амстердаме за вечер проиграл миллион долларов.

– Рвал на себе волосы?

– Нет. Для него это был укус комара. В те времена Володя денег не считал. Сейчас живет во Франции. Не думаю, что банкрот, но проблемы у него, говорят, большие. А я, с тех пор, как в Москве казино закрыли, каждый год езжу в Лас-Вегас. Между прочим, совсем недорогое удовольствие.

– Неужели?

– На неделю с перелетом и проживанием в пятизвездном отеле – 150 тысяч рублей. На двоих! В паршивом Крыму отдохнуть дороже…

– Из Лас-Вегаса возвращаетесь с пустыми карманами?

– Случалось пару раз. Но до подаяния в аэропорту не опускался. Когда отправляюсь в казино, закладываю на игру определенную сумму. В Лас-Вегасе – тысячу долларов. Обычно – меньше, но глупо лететь так далеко и играть на сотню-другую.

– За всю жизнь вы больше выиграли или проиграли?

– Конечно, проиграл! Иначе невозможно. Отношусь философски. За удовольствие приходится платить. Вот и Андрей Петрович, разглядывая колонны возле ипподрома, говорил: «Построены на мои деньги…»

Источник: «СЭ»

Добавить комментарий